Фронтовые артистические бригады

Площадку выбирали не по акустике, а по укрытию. Опушка, овраг, обратный скат высоты — место, куда не залетит прямой наводкой и откуда можно быстро уйти. Сценой служил откинутый борт грузовика, кузов, дощатый настил, иногда просто утоптанный снег.

Зрители сидели на земле, на брёвнах, на касках. Аплодировать громко было нельзя — звук уходит далеко. Хлопали ладонями по коленям.

За годы войны на фронте побывало около 3 685 артистических бригад. В них работали свыше 42 тысяч творческих работников, и вместе они дали более полумиллиона выступлений. Это не разовые шефские выезды, а поставленная на поток работа: бригады формировались при театрах, филармониях, концертных организациях и уходили на фронт по графику.

В бригадах работали и те, чьи имена знала вся страна: Лидия Русланова, Клавдия Шульженко, Леонид Утёсов, Любовь Орлова, Аркадий Райкин, Иван Козловский. Шульженко была солисткой и художественным руководителем Ленинградского фронтового джаз-ансамбля. Утёсов выезжал со своим оркестром — получался полноценный концерт, а не сборный номер.

Программу составляли в Москве, а правил её зритель. Быстро выяснилось, что героическое и маршевое на передовой слушают вежливо, а просят — лирику. «Синий платочек», «Тёмная ночь», романсы, довоенные танго. То, что возвращало человека не к войне, а к тому, что было до неё.

Второе, что просили всегда, — смешное. Куплеты, сатира, скетчи. В обстановке, где всё всерьёз, возможность засмеяться оказывалась важнее любого призыва.

Артисты вспоминали и обратную сторону: после концерта к ним подходили и просили спеть что-нибудь ещё, отдельно, для одного человека. Иногда — для того, кто наутро уходил в разведку.

Вторая половина работы бригад проходила не на передовой, а в госпиталях, и была тяжелее концертной. Там не было ни сцены, ни зала: артист шёл по палате и пел у койки, для человека, который не мог ни встать, ни аплодировать.

Программу для госпиталя составляли отдельно. Убирали всё громкое и резкое, оставляли негромкую лирику и чтение. Опытные артисты знали правило: в палате нельзя петь про возвращение домой — слишком многим из лежащих это возвращение представлялось иначе, чем в песне.

Выступали и в операционных коридорах, и в приёмных покоях между поступлениями раненых. Заканчивали, когда привозили новую партию, — и уходили, чтобы не мешать.

Аппаратуры не было никакой. Всё держалось на голосе, баяне или аккордеоне и на том, что артист мог унести с собой. Костюмы возили в чемодане и переодевались за грузовиком; зимой концертное платье надевали поверх свитера, а иногда выступали прямо в шинелях. Реквизит сводили к минимуму: то, что не помещалось в кузов, в программу не входило.

Концерт не давал ни патронов, ни хлеба, и с точки зрения снабжения был чистым расходом: транспорт, топливо, время. Но именно на этих сорока минутах человек на несколько минут переставал быть только солдатом.

Работа бригад держалась на простой вещи: артист приезжал туда, откуда все хотели уехать, и делал вид, что это нормально. Он выходил на дощатый настил в вечернем платье при минус двадцати, потому что так было надо — и потому что перед ним сидели люди, которым это было надо ещё больше.