Вертолётчики Чечни

У многих из них за плечами уже был Афганистан — и они быстро поняли, что это другая война. Там главными врагами лётчика были высота, жара и «Стингер»; здесь — туман, провода и пулемёт из «зелёнки». Афган учил летать над горами на пределе мощности; Чечня заставила летать под облаками, на бреющем, вдоль русел рек, где машину не успевают поймать в прицел, но где каждая линия электропередачи натянута поперёк маршрута, как силок.

Работали те же машины и те же профессии: Ми-8 возил десант, грузы и раненых, Ми-24 прикрывал; экипаж — командир, лётчик-штурман, борттехник. Изменилось всё остальное: погода, противник, характер целей — и цена ошибки, которая в равнинном тумане приходила быстрее, чем в горном ущелье.

Штурм Грозного пришёлся на самую нелётную пору: низкая облачность, туманы, мокрый снег. В первые недели армейская авиация сутками сидела на аэродромах — метеоминимумы не позволяли работать, и наземные части штурмовали город практически без воздушной поддержки. Это обстоятельство вошло во все разборы кампании: план, рассчитанный на авиацию, столкнулся с декабрьским небом Предкавказья.

Когда погода давала окно, вертолёты работали на износ: эвакуация раненых с площадок у самой окраины города, подвоз боеприпасов, прикрытие колонн. Позже, летом 1995-го и в горных операциях на юге республики, война стала больше похожа на афганскую — с высадками десантов на гребни и работой пар Ми-24 по ущельям, — и афганский опыт экипажей заработал в полную силу.

Афганская школа дала чеченским экипажам главное — привычку летать на пределе машины и решать всё самим. Но арифметика риска поменялась. В Афганистане после 1986 года высоту отняли «Стингеры»; в Чечне ПЗРК у противника тоже были, но основную опасность представлял плотный стрелковый огонь и ДШК из «зелёнки» — и лекарством снова стала предельно малая высота, только теперь не над пустынными ущельями, а над населённой равниной с её проводами, трубами и антеннами.

Изменились и цели. В Афганистане вертолёт работал по горным тропам и укреплениям; здесь внизу были сёла, дороги, дворы — и цена ошибки наведения измерялась не только своими. Опытные экипажи не стеснялись возвращаться с боекомплектом: не увидел цель наверняка — не работай. Это тоже было ремесло, и ему тоже учил не устав, а совесть.

Костяк армейской авиации в Чечне составили те же Ми-8 (в транспортно-боевых модификациях МТ/МТВ) и Ми-24. Машины несли экранно-выхлопные устройства и автоматы отстрела тепловых ловушек — афганское наследство против ракет с тепловым наведением; от пуль и осколков экипажи по-прежнему защищали бронежилеты, подложенные под сиденья, и лётное мастерство.

Как и в Афганистане, вертолёт остался для пехоты словом, означающим надежду: «вертушка» забирала раненых, привозила боеприпасы, прикрывала колонны. Но чеченская работа была ещё незаметнее афганской: короткие плечи, серая погода, маршруты, которые не выглядят подвигом даже на бумаге.

Из этих незаметных рейсов складывался воздушный мост, державший группировку. И если афганских вертолётчиков война учила летать выше человеческих возможностей, то чеченская научила другому — летать ниже: ниже облаков, ниже прицелов, ниже пафоса. Просто работа, у которой внизу всегда кто-то ждал.